Ключевые слова: морское страхование, санкции, коллизионные вопросы, арбитраж, исполнение решений.

Актуальность

С 2022 года санкционное давление на российское судоходство придало теме морского страхования особую остроту. Вследствие санкций, с весны 2022 г. страховщики массово отказываются от страхования российских судов, тем самым создавая угрозу остановки морских перевозок. Российскому рынку удалось адаптироваться. При поддержке государства через Российскую национальную перестраховочную компанию (РНПК) страховщики получили доступ к перестрахованию. С марта 2022 г. по распоряжению Банка России РНПК принимает на себя не менее 50% санкционных рисков, ее капитал увеличен до 750 млрд руб¹. Благодаря этому ведущие российские страховщики смогли продолжить страхование флота крупных судоходных компаний, таких как Совкомфлот. Кроме того, российскому рынку удалось привлечь партнеров из дружественных стран, таких как Китай и Индия. Например, в 2024 г. РНПК предоставила финансовые гарантии для аккредитации российских страховщиков в Индии, что позволило им напрямую страховать там танкеры.

Эти меры подчеркнули значимость темы для национального регулирования: происходящее стало своего рода стресс-тестом для российского страхового законотворчества и правоприменения. Законодательные и судебные органы России стремятся нейтрализовать негативное влияние санкций. На фоне принятия в 2018 г. «антисанкционного» регулирования и соответствующей дискуссии на рынке высказывалась позиция, что в сегменте прямого страхования страховщикам следует отказываться от «санкционных оговорок», которые приравнивают применение санкций к форс-мажору и используются как основание для отказа в выплате². При этом в правоприменении закрепляется общий подход: отказ в страховой выплате не может быть произвольным и должен опираться на закон и условия договора, а «исключения из покрытия» не должны подменять и расширять предусмотренные законом основания освобождения страховщика от выплаты. Одновременно усиливались комплаенс-требования. Страховщики и судовладельцы обязаны проводить тщательный due diligence контрагентов и грузов, чтобы исполнение договоров не нарушало санкции.

Санкции породили и новые юридические вызовы для правоприменения и морского арбитража. Российские суды и третейские институты вынуждены решать споры о неисполнении обязательств вследствие санкций, о действительности санкционных оговорок и о подсудности таких споров. В частности, в АПК РФ появились специальные нормы, позволяющие подсанкционным лицам рассматривать дела в российских судах вопреки иностранным соглашениям о юрисдикции, если санкции мешают доступу к правосудию (ст. 248.1, 248.2). Также актуален вопрос признания и исполнения решений иностранных судов и трибуналов, например не противоречит ли публичному порядку РФ исполнение, например, арбитражного решения в пользу страховщика, который отказал в выплате лишь по санкционным мотивам.

Опыт 2022–2025 г. выявил уязвимость классических страховых конструкций перед внешнеполитическими рисками и одновременно стимулировал развитие национальной правовой базы – от механизмов государственной поддержки страхования до процессуальных гарантий справедливого рассмотрения санкционных споров в юрисдикции РФ.

Договор морского страхования: особенности заключения и исполнения

Морские перевозки традиционно сопровождаются многочисленными рисками – техническими, навигационными, коммерческими, а также правовыми, связанными с их международным характером. Договор морского страхования включает стандартные условия, однако в санкционной обстановке в него все чаще добавляются особые положения. На лондонском страховом рынке распространены санкционные оговорки, освобождающие страховщика от ответственности, если выполнение договора противоречит санкционному законодательству. Примером является оговорка Ллойда LMA3100 (в 2023 г. опубликована обновленная редакция LMA3100A с тем же содержанием – приостановление покрытия, – а также расширенная формула LMA3200), согласно которой страховщик освобождается от выплаты, если страховая выплата повлекла бы нарушение санкций США, ЕС, Великобритании или ООН.

Российское законодательство, напротив, относится к таким оговоркам критически. В 2018 г. был принят Федеральный закон № 127-ФЗ от 04.06.2018 «О мерах воздействия на недружественные действия США и иных иностранных государств» (закон о противодействии санкциям), который запрещает включать санкционные оговорки в договоры прямого страхования. Такой запрет мотивирован недопустимостью потворствовать требованиям санкционных режимов. Заместитель председателя правления ПАО «СОГАЗ» Д. Малышев отмечал, что включение санкционной оговорки в договор прямого страхования де-факто означает невозможность выплаты по причине санкций, что для российского страховщика чревато ответственностью³. Тем не менее в перестраховании санкционные оговорки сохраняются: иностранные перестраховщики настаивают на их включении, и без таких условий трудно разместить риск зарубежом.

Исключения по рискам. Страховые полисы традиционно не покрывают военные риски, конфискацию, ядерные инциденты. В санкционном контексте к таким исключениями добавляются рейсы, грузы и маршруты, прямо запрещенные санкциями или сопряженные с повышенными комплаенс-рисками. Конкретные списки регулярно обновляются P&I-клубами и на рынке Ллойда.

Механизмы due diligence и compliance. Включение санкционных условий обязывает стороны договора усиливать меры комплаенса. Страховщик до заключения договора проводит тщательную проверку (due diligence) судна, груза, отправителя, получателя, судовладельца и других бенефициаров на предмет их присутствия в санкционных списках (SDN List OFAC в США, санкционные списки ЕС, Великобритании и т. д.), а также проверяет характер груза – не подпадает ли он под экспортные ограничения. При международных перевозках страховщики требуют от страхователя подробные гарантии и заверения относительно конечных получателей груза, маршрута судна, портов захода. В договоры включаются условия о досрочном прекращении страхования (termination clause), дающие страховщику право расторгнуть договор при введении новых санкций. Для минимизации рисков страховщики вводят внутренние регламенты: сделки по чувствительным направлениям согласовываются с руководством, привлекаются юристы по санкционному праву, используются специализированные базы данных.

Страхователь также обязан проявлять осмотрительность – сокрытие своего санкционного статуса или связей грозит утратой страховой защиты. В 2023–2025 г. финансовые регуляторы выпустили новые руководства для страховой отрасли: OFAC (США) 20.12.2023 опубликовал обновленные разъяснения по «ценовому потолку» на российскую нефть⁴, а Управление по реализации финансовых санкций Великобритании (OFSI) 18.07.2025 обновило отраслевые рекомендации, подтвердив наличие safe harbor для страховщиков «третьего уровня» при надлежащей проверке клиентов⁵. Эти разъяснения позволяют страховщикам предоставлять покрытие, не опасаясь санкций при условии соблюдения требований регуляторов.

Права и обязанности сторон, ответственность страховщика. Российское право детально определяет права и обязанности сторон морского страхования в Гражданском кодексе РФ и главе XV Кодекса торгового мореплавания РФ (КТМ). По ст. 250 КТМ страхователь обязан сообщать страховщику существенные обстоятельства риска, а при умышленном сокрытии страховщик вправе отказаться от договора (фактически признать его недействительным) и удержать полученную премию. Эта норма соответствует принципу utmost good faith («наивысшая добросовестность») английского права (§ 17–18 Marine Insurance Act 1906). Однако российское право в большей мере защищает страхователя: он освобождается от сообщения общеизвестных сведений и тех фактов, которые страховщику и так должны быть известны. Более того, если страховщик не задал конкретный вопрос о какомто факте, впоследствии он не вправе ссылаться на его неразглашение. Такие положения препятствуют злоупотреблению правом – страховщик должен самостоятельно проявлять разумную осмотрительность при сборе информации.

В 2015 г. английское страховое право претерпело существенные реформы. Закон Великобритании о cтраховании 2015 г. (Insurance Act 2015) трансформировал принцип utmost good faith в обязанность по «надлежащему представлению риска» (duty of fair presentation)⁶. Иначе говоря, от страхователя требуется предоставить достаточную информацию о риске, чтобы обратить внимание разумного страховщика и побудить его задать уточняющие вопросы, вместо прежнего абсолютного требования раскрыть все факты. Если нарушены требования надлежащего представления риска, новые правила не применяют автоматическое аннулирование полиса (за исключением случаев умышленного утаивания или мошенничества). Вместо этого меры ответственности страховщика зависят от того, как бы он повел себя, в случае наличия у него полной информации. Например, если при надлежащем раскрытии страховщик все равно заключил бы договор, но на иных условиях, то договор считается действующим на измененных условиях, и требования страхователя могут быть скорректированы.

Закон 2015 г. также изменил подход к гарантийным условиям (warranties). Если по правилам 1906 г. нарушение гарантии автоматически освобождало страховщика от ответственности с момента нарушения, независимо от его связи с убытком, то теперь нарушение гарантии лишь приостанавливает покрытие. Страховщик не может отказать в выплате, если до наступления страхового случая страхователь устранил нарушение либо если нарушенное условие не связано с характером наступившего убытка (materiality). Кроме того, запрещены т. н. оговорки о базисе договора (basis of contract clauses), ранее позволявшие квалифицировать все заявления страхователя в заявлении на страхование как гарантии.

В целом, реформы Insurance Act 2015 сместили баланс интересов. Вместо крайне жестких последствий для страхователя введены более гибкие и соразмерные меры, учитывающие добросовестность сторон. Российское законодательство непосредственно не заимствовало эти новеллы, однако многие защитные элементы были изначально присущи отечественному праву (например, освобождение страхователя от раскрытия общеизвестных фактов и запрет страховщику ссылаться на непредоставление информации, о которой он не спрашивал прямо). Таким образом, по своему духу российские правила добросовестности сторон во многом совпадают с подходом, закрепленным реформой 2015 года, хотя технические механизмы их реализации различаются.

Страховщик обязан выдать страхователю страховой полис установленной формы (ст. 251 КТМ) и при наступлении страхового случая рассмотреть заявление о выплате в срок, неся ответственность за необоснованный отказ.

Закон предусматривает случаи освобождения страховщика от ответственности. В частности, страховщик не отвечает за убытки, причиненные по вине страхователя (умысел или грубая неосторожность – ст. 265 КТМ). Еще одним основанием отказа может быть существенное увеличение страхового риска. Согласно ст. 271 КТМ, если после заключения договора риск существенно возрос по вине страхователя (например, маршрут судна был изменен на более опасный или в рейс принят запрещенный груз), страховщик вправе потребовать изменения условий или вовсе отказаться от договора.

Отказ в страховании и специальные механизмы

Страховщик, как и любое другое лицо, может отказать в заключении договора. В условиях санкций это право стало реализовываться часто: весной 2022 г. западные страховщики массово прекратили покрытие российских судов и отказались продлевать полисы. Для российских страхователей это создало угрозу остановки перевозок, так как без страхования суда не допускаются в порты и могут быть задержаны из-за отсутствия финансового обеспечения ответственности.

В ответ были приняты специальные механизмы поддержки. С 2022 г. российские страховщики опираются на перестраховочную поддержку РНПК: ей передается 50% обязательной перестраховочной цессии по связанным с санкциями рискам.⁷ Благодаря этому российские страховщики смогли обеспечить покрытие национального флота.

Таким образом, договор страхования морских перевозок в эпоху санкций приобрел новые черты. Стороны вынуждены учитывать внешнеполитические ограничения как при заключении, так и при исполнении договора. Страхователь обязан предоставить максимум информации и обеспечить законность перевозки, а страховщик – отфильтровать санкционные риски. В договор включаются особые условия (санкционные оговорки, исключения, гарантийные обязательства), нарушение которых грозит отказом в страховой защите. Российское законодательство стремится защитить страхователей от произвольного отказа в покрытии по санкционным мотивам, вводя запреты на соответствующие оговорки, тогда как международная практика зачастую допускает освобождение страховщика при угрозе санкций. В этих условиях участникам необходимо учитывать санкционные риски на всех этапах сделки; иначе страховая защита может оказаться недействительной, даже если формально полис продолжает действовать.

Практика разрешения споров показывает, что сослаться на санкции в оправдание неисполнения обязательств непросто. Так, в деле Siemens Energy Inc v Petróleos de Venezuela SA венесуэльская сторона PDVSA утверждала, что не может продолжать платежи по кредитному соглашению в долларах США из-за санкций США⁸. Однако федеральный суд установил, что оплата не была объективно невозможна. Как указал Апелляционный суд второго округа, PDVSA не доказала, что предприняла все доступные меры для исполнения: она не пыталась заплатить через другой банк или в иной валюте и даже не обратилась в OFAC за разъяснениями. В итоге суд отклонил аргумент об обстоятельстве непреодолимой силы и оставил в силе решение о взыскании долга.

Комментируя этот прецедент, Р. Килпатрик отмечает, что данный вердикт вписывается в мировой тренд: сторона, ссылающаяся на санкции, должна преодолеть высокий барьер доказывания – показать, что санкции делают исполнение действительно невозможным, а не лишь затруднительным.⁹ Иными словами, санкционный форс-мажор требует демонстрации практически полной невозможности исполнения, причем должник обязан доказать, что предпринял все разумные действия для исполнения обязательства (суд подчеркнул необходимость принятия «практически всех мер, какие в его силах»). Пустые ссылки на гипотетические препятствия недопустимы – «нельзя извлекать выгоду из возражения о невозможности, основанного лишь на предположениях».

Аналогичный подход наблюдается и в Сингапуре. В деле Kuvera Resources Pte Ltd v JPMorgan Chase Bank¹⁰ спор возник в связи с выплатой по аккредитиву, подтвержденному банком JPMorgan. Выплата была задержана вследствие санкционной оговорки. Банк отказался платить экспортеру, сославшись на то, что судно-перевозчик, вероятно, связано с подпавшей под санкции Сирией (что могло нарушить санкции США). Указанное подтверждалось тем, что судно находилось во внутреннем листе банка.

Апелляционный суд Сингапура строго истолковал санкционную оговорку и возложил на банк бремя доказательства. Суд указал, что недостаточно указать на внутренние подозрения или неопределенность. Лицо, ссылающееся на санкционную оговорку, обязано представить объективные доказательства, что исполнение действительно нарушило бы санкции. В данном случае банк так и не доказал, что судно на момент сделки принадлежало санкционному лицу – данные о бенефициарном владельце судна оказались неполными и не подтверждали продолжение сирийского контроля. Суд отметил, что один лишь дефицит информации и иные настораживающие для комплаенса обстоятельства еще не равнозначны юридически достаточному доказательству нарушения санкций.

Более того, банк консультировался с OFAC уже после отказа платить, пытаясь оправдать принятое решение, основанное на предположениях. Сингапурский суд признал такой подход неправомерным: при неопределенности банк должен был либо заплатить по аккредитиву, либо получить ясное разъяснение контролирующих органов до осуществления платежа. Поскольку этого сделано не было, отказ в выплате был квалифицирован как нарушение обязательства по аккредитиву. Суд обязал банк выплатить причитающуюся сумму, указав, что санкционные оговорки не дают банку право отказывать в платеже без убедительных на то оснований.

Данное решение показало, что суды требуют от высокой степени доказывания применимости санкций. Риск возможных санкционных последствий сам по себе не оправдывает нарушение договора. С точки зрения распределения рисков это означает, что бремя санкционного риска во многом остается на стороне, обязанной исполнить денежное обязательство. Если закон не запрещает платеж напрямую, должник (будь то банк по аккредитиву или страховщик по выплате страхового возмещения) обязан изыскать все законные способы исполнить обязательство, например, осуществить платеж в иной валюте, использовать другие маршруты платежа, получить специальное разрешение.

Таким образом, международная практика идет по пути ограничения применения санкционных оговорок и ужесточения требований к доказыванию препятствий. Санкции рассматриваются как уважительная причина невыполнения обязательств лишь в том случае, когда исполнение объективно невозможно даже при проявлении максимальной осмотрительности должника. Для российской страховой отрасли это означает, что даже при работе с иностранными партнерами и существовании санкционных рисков страховщикам следует активно использовать все доступные механизмы комплаенсадаптации (специальные оговорки о способах платежа, оговорки об альтернативных вариантах исполнения и т. п.), нежели полагаться на общие освобождающие оговорки.

Национальное и международное регулирование морского страхования

В РФ правоотношения по страхованию морских перевозок регулируются гл. XV КТМ РФ (ст. 246–281) и общими нормами ГК РФ о страховании. КТМ содержит определение договора морского страхования (ст. 246), требования к форме (письменная; страховой полис – ст. 248, 251), а также определяет объект страхования. Объектом может быть всякий имущественный интерес, связанный с торговым мореплаванием: судно, груз, фрахт, плата за проезд, ожидаемая прибыль, ответственность судовладельца и даже перестрахование. Закон допускает страхование таких интересов у иностранного страховщика, в том числе для судов под российским флагом.

КТМ во многом перекликается с английским правом. Он закрепляет принципы, сходные с классическими нормами английского страхового права: страхование в пределах убытка, ничтожность договора при отсутствии страхового интереса (§ 4 MIA 1906), право страхователя на отказ от имущества (абандон, ст. 278–279 КТМ), двойное страхование (ст. 260 КТМ), суброгацию (ст. 281 КТМ), а также обязанность страхователя по предотвращению убытков (ст. 272 КТМ), аналогичную английскому условию sue and labour.

Важное значение имеет институт общей аварии – механизм распределения убытков, возникающих при принесении чрезвычайной жертвы ради спасения судна или груза. Например, если часть груза выброшена за борт или судно намеренно посажено на мель для спасения всего морского предприятия, понесенные убытки и расходы распределяются между всеми участниками рейса пропорционально их стоимости. Российский КТМ (гл. XVI) дает определение общей аварии (ст. 284) и отсылает к согласованию сторонами конкретных правил ее расчета. Как правило, в коносаментах и чартерах прямо предусматривается применение Йорк-Антверпенских правил.

Страхование морских перевозок тесно связано с общей аварией: страховщики обычно покрывают долю участия страхователя в общей аварии. Закон обязывает страховщика выдать аварийный сертификат или обеспечить взносы по общей аварии, а также защищать интересы страхователя при составлении диспаши (расчета общей аварии). Иными словами, страховщик должен либо внести за страхователя гарантийный депозит на покрытие его доли в общей аварии, либо возместить эти суммы впоследствии.

На сегодняшний день де-факто доминируют Йорк-Антверпенские правила – негосударственный свод по общей аварии (актуальна редакция YAR 2016 г., с технической поправкой 2022 г. по ставке возмещения). Эти правила стали международным стандартом. Практически все коносаменты и чартеры включают оговорку об их применении. В стандартных условиях страхования прямо указано, что общая авария регулируется Йорк-Антверпенскими правилами.

Английское страховое право сохраняет лидирующее влияние на регулирование морского страхования в мире. Как указывает профессор Говард Беннет, положения MIA 1906 «де-факто доминируют в морском страховании по всему миру», и многие страны либо заимствовали их, либо напрямую внедрили в свое законодательство¹¹. Так, раздел 8 КТМ РФ о морском страховании во многом воспроизводит нормы английского права.

Право ЕС регулирует страховую деятельность через отраслевые директивы (IDD, Solvency II), лишь косвенно затрагивающие морское страхование. Однако санкционные регламенты ЕС непосредственно влияют на отрасль. В 2022– 2025 гг. ЕС принял 15–18-е пакеты поправок к Регламенту 833/2014¹², а 18 июля 2025 г. ЕС и Великобритания совместно объявили о снижении «потолка цен» на российскую нефть до $47,6 (с вступлением изменения в силу в сентябре 2025 г.)¹³, что напрямую отразилось на доступности страховых услуг. Санкционные регламенты прямо запрещают страхование и перестрахование отдельных перевозок (например, транспортировку нефти по цене выше установленного предела, поставки в Крым и т. п.), а также запрещают удовлетворение требований, вытекающих из таких перевозок.

Подводя итог, регулирование морского страхования носит многоуровневый характер. Национальные законы устанавливают базовые нормы договора. Международные «мягкие» правила (например, Йорк-Антверпенские) дополняют их, обеспечивая единообразие практики. Наднациональные требования (директивы ЕС, санкционные регламенты) влияют на допуск страховщиков на рынок и поведение сторон. Санкции стали новым фактором, разобщающим правовые режимы: ранее глобальный рынок Ллойда служил источником унификации, а теперь российский сектор действует по своим правилам при поддержке государства, тогда как западные страховщики строго соблюдают санкционные регламенты. Эта тема тесно связана с коллизионными вопросами, рассмотренными далее.

Коллизионные вопросы и арбитражная практика

Санкционные ограничения привели к появлению особых коллизионных норм, нацеленных на защиту российских интересов в сфере морского страхования, а судебная практика 2022–2025 гг. закрепила их применение.

Во-первых, российское законодательство устанавливает правила об исключительной компетенции российских судов по спорам с участием лиц, находящихся под санкциями.

Статья 248.1 АПК РФ (введена в 2020 г.) позволяет рассматривать в российских арбитражных судах споры с участием подсанкционных лиц, даже если контракт предусматривает иностранную юрисдикцию или арбитраж. В Определении Верховного Суда РФ от 28.11.2024 г. по делу № А40-214726/2023 («НС Банк» против Lukoil Securities BV) подтверждена применимость этой нормы: несмотря на арбитражную оговорку в пользу LCIA и выбор английского права, спор между российскими компаниями, основанный на том, что санкции ЕС заблокировали выплату по еврооблигациям, признан подсудным российскому суду¹⁴. ВС РФ указал, что если непосредственной причиной спора стали санкции, рассмотрение дела за рубежом ставит под сомнение независимость и беспристрастность правосудия, ведь иностранный суд или арбитраж де-факто вынужден признавать законность санкций. Кроме того, если одной из сторон объективно затруднен доступ к правосудию за рубежом, то соглашение о зарубежной юрисдикции не подлежит исполнению. К таким препятствиям ВС РФ отнес невозможность оплатить пошлину в иностранном арбитраже, привлечь зарубежного представителя или лично присутствовать на слушаниях из-за визовых и транспортных ограничений. Наличие любого из этих факторов достаточно для переноса разбирательства в российский суд. Таким образом, высшая судебная инстанция расширила сферу применения ст. 248.1 АПК РФ: теперь даже споры между двумя российскими организациями могут переводиться в юрисдикцию РФ, если причиной спора являются санкции, независимо от наличия иностранной оговорки о подсудности.

Параллельно действует ст. 248.2 АПК РФ, позволяющая российскому суду запретить сторонам участвовать в разбирательстве за рубежом в обход компетенции РФ (российский anti-suit injunction). Эти нормы в совокупности призваны нейтрализовать влияние иностранных санкций на выбор права и форума спора.

Во-вторых, сформировалась особая практика отказа в признании и исполнении иностранных судебных решений и арбитражных присуждений на основании публичного порядка ввиду санкций.

Российское законодательство (ст. 244 АПК РФ, ст. 36 Закона РФ «О международном коммерческом арбитраже» № 5338-1 от 07.07.1993) позволяет не признавать иностранное решение, если оно противоречит публичному порядку. До 2022 г. это положение применялось редко, но санкции стимулировали ее применение. Судебные акты конца 2022–2024 гг. выработали концепцию «нового публичного порядка», включающего контрсанкционные указы Президента РФ и Постановления Правительства. Эти акты (№ 79, 81, 252, 254 от 2022 г. и др.¹⁵), устанавливающие ограничения на операции с «недружественными» государствами, признаны теперь частью основ правопорядка России. Как следствие, исполнение иностранного арбитражного решения, требующее совершения действия, нарушающего такие указания, рассматривается как противоречащее публичному порядку.

16.10.2023 г. отказано в приведении в исполнение решения лондонского арбитража (LCIA) от 08.02.2022 г. по спору швейцарской и российской компаний: суд указал, что его исполнение нарушило бы президентские указы и Распоряжение Правительства № 430-р¹⁶. Аналогично, Арбитражный суд Московского округа 24.07.2023 г. сослался на указ № 79 (о списке недружественных стран) при отказе в признании решений судов США¹⁷.

В Определении Арбитражного суда Ростовской области от 16.01.2024 г. прямо указано, что президентские «контрсанкционные» указы формируют новый публичный порядок, препятствующий исполнению санкционных требований¹⁸. В этом деле о приведении в исполнение решения Лондонской ассоциации морских арбитров между эстонской компанией и российским судоходным обществом суд указал целый ряд оснований для отказа – от ненадлежащего уведомления и невозможности участия ответчика в разбирательстве до недействительности арбитражной оговорки. Ключевым же доводом стало то, что исполнение иностранного решения означало бы выплату иностранному кредитору без специального разрешения Правительственной комиссии, что недопустимо по новым принципам публичного порядка РФ. Показательно, что даже решения, вынесенные до санкций, могут не признаваться, если их исполнение в новых условиях нарушает фундаментальные принципы (например, равенство сторон). В упомянутом деле суд отметил, что к 2022 г. позиция сторон изменилась: иностранная компания прекратила деятельность в России, а российская сторона утратила возможность работать в Швейцарии – возник дисбаланс, несовместимый с принципом равноправия.

Таким образом, российские суды активно применяют публичный порядок как исключение из обязательств по Нью-Йоркской конвенции 1958 г., отказывая в принудительном исполнении иностранных арбитражных решений, если их исход или исполнение конфликтует с российскими контрсанкционными нормами и принципами правосудия. Эта практика (особенно в делах 2023–2024 гг.) стала новой реальностью морского страхования, существенно снизив предсказуемость трансграничного принудительного исполнения решений.

В то же время Верховный Суд РФ стремится предотвратить необоснованно широкое толкование публичного порядка. Высшая инстанция подчеркивает исключительный характер этой нормы – она не должна использоваться для переоценки фактов и повторного рассмотрения спора.

Так, в Определении ВС РФ от 04.07.2025 г. № 305-ЭС25-1488 по делу № А40-148733/2024 отменены акты нижестоящих судов, фактически пересмотревших по существу решение Морской арбитражной комиссии при ТПП РФ, – ВС указал, что проверка на публичный порядок не допускает переоценки доказательств и повторного разрешения спора; нужны конкретные, общественно значимые нарушения фундаментальных принципов¹⁹. Тем самым ВС РФ подтвердил узкий, экстраординарный характер вмешательства на основании публичного порядка. Для санкционных споров это важный сигнал против злоупотребления понятием публичного порядка с целью блокирования исполнения решений по формальным основаниям. В практическом плане это означает, что даже в условиях санкционной турбулентности арбитражные решения (например, решения Морской арбитражной комиссии при ТПП РФ) сохраняют презумпцию исполнимости, а проарбитражный подход России остается в силе.

В-третьих, санкционный период породил конфликт правовых режимов в области страхования морских судов, который Россия решает созданием национальных альтернатив международным механизмам. РНПК фактически стала монополистом перестрахования связанных с санкциями рисков, приняв на себя обязательство покрывать до 50% «санкционных» убытков. Благодаря этому к середине 2022 г. российские страховщики полностью заместили покрытие ответственности P&I для национального тоннажа.²⁰ Лимиты ответственности достигли $1 млрд на судно — сопоставимые по порядку величины уровни покрытия обсуждались в 2012 г. в контексте санкций против Ирана, когда Япония рассматривала государственные гарантии до $1 млрд, а Индия ввела государственную схему страхования с более низким лимитом.²¹ Иными словами, по основным параметрам (объем покрытия и правила страхования ответственности) российский страховой пул стремится воспроизвести условия Международной группы P&I-клубов.

В-четвертых, параллельно велась работа над признанием российских полисов за рубежом. Турция оперативно заявила, что будет пропускать танкеры с российским страхованием²², тогда как Индия и Китай сначала заняли выжидательную позицию. Однако в конце 2022 г. Минтранс РФ сообщил, что Индия в большей части признает российское страхование, а Китай – частично; окончательные параметры утверждаются межправительственными соглашениями²³. Проблема не приобрела критического масштаба (на долю флота под флагом РФ приходится лишь ~1,5% внешнеторговых грузов; остальное перевозится судами под иностранными флагами²⁴). Ключевые импортеры российской нефти продолжили принимать суда с отечественным покрытием: ни Китай, ни Индия не запрещали заход танкеров российских судоходных компаний, застрахованных через российский пул.

Более того, в 2023–2025 гг. наметилось признание нового пула на уровне регуляторов. Главное управление судоходства Индии в 2025 г. включило 5 российских страховщиков (Ингосстрах, Альфастрахование, СОГАЗ, ВСК и Согласие) в перечень компаний, допущенных к страхованию судов для захода в индийские порты²⁵. У четырех из них индийская аккредитация продлена на 5 лет (до 2030 г.), а «Согласие» получило допуск до 2026 г. Это решение было принято сразу после ужесточения санкций США в январе 2025 г., под которые сами «Ингосстрах» и «Альфастрахование» попали в санкционный список²⁶. Индийский регулятор, по сути, создал альтернативный «белый список» страховщиков вне Международной группы P&I-клубов – шаг, отражающий стремление обеспечить бесперебойные поставки энергоресурсов из России. Китайские власти формально пока не объявляли о признании российских страховых покрытий, опасаясь вторичных санкций. Однако на практике Китай активно пользуется новым механизмом: значительная часть экспорта нефти теперь перевозится танкерами так называемого «теневого флота», застрахованными вне западного рынка, в том числе российскими страховщиками. По данным расследования Bloomberg, к лету 2024 г. не менее 20–25% танкеров, перевозивших российскую нефть, имели покрытие от российских страховых компаний; реальная доля может быть выше, учитывая, что еще около 15–20% судов застрахованы в «третьих» странах (например, у страховщиков Камеруна или Киргизии) при перестраховочной поддержке РФ²⁷.

Наконец, санкции осложнили сам арбитражный процесс и последующее исполнение арбитражных решений. Прежде всего, участие в разбирательстве сторон или арбитров, подпадающих под санкции, требует специальных разрешений. В США действуют строгие правила OFAC, запрещающие предоставление услуг заблокированным лицам без лицензии – это касается и арбитража²⁸. Американские арбитры и адвокаты, вступающие в спор с участием подсанкционного лица, обязаны получить лицензию OFAC, иначе им грозят штрафы за обход санкций. На практике отсутствие лицензии способно парализовать разбирательство. В деле United Media Holdings NV v. Forbes Media LLC арбитраж между американской и санкционной сторонами несколько раз прерывался из-за того, что

OFAC не выдал вовремя лицензию для оплаты гонорара арбитров; лишь получив разрешение, стороны довели спор до решения²⁹. В Великобритании юридическая помощь санкционным лицам (designated persons) в целом допускается, однако получение оплаты таких юридических услуг (включая разумные расходы (disbursements)) требует лицензии OFSI; это относится к участию в судебных процедурах и dispute resolution, что охватывает и арбитражное представительство³⁰. Столкнувшись с такими ограничениями, стороны все чаще переносят разбирательства из Европы и США в нейтральные юрисдикции Азии, Ближнего Востока и т. д., где подобных барьеров меньше.

Тем не менее санкции не делают морские споры неарбитрабельными. Арбитражные соглашения в морских контрактах сохраняют юридическую силу, что подтверждается практикой. Например, федеральный суд США по Южному округу Нью-Йорка в деле Belship Navigation Inc v Sealift Inc принудил стороны передать спор в арбитраж, даже несмотря на то, что сам чартер был ничтожен из-за нарушения санкций против Кубы³¹. Суд отметил, что оговорка о публичном порядке в Нью-Йоркской конвенции 1958 г. не предназначена для учета политических «ветров»: напротив, «супранациональная цель Конвенции – поощрять исполнение международных арбитражных соглашений, и узконациональный отказ от их соблюдения этому противоречил бы»³². Арбитраж был разрешен, хотя присужденное возмещение Belship все равно осталось бы на заблокированном счете до отмены санкций. Прецедент показателен: даже при очевидном конфликте с санкционной политикой суды охраняют автономность арбитражной оговорки, отделяя ее от материально-правовой недействительности основного договора (что соответствует принципу разделимости договора и арбитражного соглашения).

На стадии исполнения решений влияние санкционного режима сказывается наиболее остро. Даже если сам арбитраж прошел в нейтральном месте, итоговое решение может не исполниться из-за публичного порядка (ст. V(2) (b) Нью-Йоркской конвенции). Национальные суды будут оценивать, не противоречит ли принудительное взыскание установленным санкционным ограничениям. Как отмечалось, российские суды склонны видеть нарушение публичного порядка. В других юрисдикциях подход более гибкий: суды стараются соблюдать проарбитражный дух Конвенции, одновременно учитывая санкционное законодательство. Например, суды США проводят различие между утверждением арбитражного решения и его фактическим исполнением. В деле Ministry of Defense of Iran v. Cubic Defense суд подтвердил арбитражное решение в пользу иранской стороны, но указал, что выплата присужденных средств может быть осуществлена только при наличии соответствующей лицензии OFAC; само же судебное подтверждение решения не нарушает публичный порядок, поскольку деньги останутся на заблокированном счете³³. Аналогично, суд по делу Belship подчеркнул, что публичный порядок применяется лишь при нарушении «основополагающих принципов морали и справедливости»; исполнение арбитражного соглашения таковым не является. Более того, некоторые санкционные режимы прямо предусматривают, что удовлетворение требований и исполнение решений, ведущие к обходу санкций, невозможны (например, санкции США по Венесуэле требуют отдельной лицензии OFAC для оплаты арбитражных сборов). Таким образом, арбитражное решение, вынесенное в санкционном споре, может быть признано судом, но его исполнение зачастую поставлено в зависимость от разрешения санкционных органов.

В итоге санкционный режим требует от участников морского арбитража – сторон, арбитров, судов – постоянного учета коллизионных норм. Тем не менее базовые принципы международного арбитража (автономия соглашения, нейтральность форума) сохраняют силу даже под санкционным давлением. Морские споры продолжают разрешаться в арбитраже, хотя и с процедурными оговорками. Арбитры и юристы вырабатывают специальные решения для санкционных ситуаций – например, соглашаются на условные способы платежей, используют эскроу-счета, альтернативные валюты и банки, а также при необходимости получают генеральные или разовые лицензии регуляторов на проведение разбирательства. Международные институты стремятся выработать общие подходы, чтобы санкционные потрясения минимально влияли на предсказуемость и исполнимость решений в морской торговле.

Заключение

Страхование морских перевозок в условиях санкций оказалось в эпицентре правовых вызовов, породивших новые тенденции. К 2025 г. российская правовая система выработала комплексный ответ на санкционные риски в морском страховании – от установления специальной юрисдикции и отказа в признании чужих решений до создания собственных страховых институтов – что позволило минимизировать коллизии и сохранить устойчивость морского транспорта под санкциями. Россия выстраивает автономную систему: прямое страхование – через национальные компании, перестрахование – через РНПК, при этом некоторые страны, например Китай и Индия, признают российское страховое покрытие. По сходному пути с 2012 г. идет Иран, а Китай в последние годы расширяет внутренние страховые мощности для покрытия своих санкционных рисков. Формируется своего рода альтернативный пул страховщиков, действующий параллельно Международной группе P&I-клубов и рынку Ллойда.

Другая тенденция – повышенное внимание к юридической технике договоров. Появились санкционные оговорки нового поколения (в том числе в условиях Ллойда), условия о пересмотре условий при изменении санкционного режима, специальные положения об обстоятельстве непреодолимой силы в условиях санкций. Перспективы правового регулирования морского страхования во многом зависят от политических тенденций. При смягчении санкционного режима возможно восстановление глобальных страховых связей и разработка унифицированных правил с учетом уроков кризиса. К примеру, под эгидой ООН или специализированных международных организаций мог бы быть принят своего рода «санкционный протокол», предусматривающий временные лицензии для страхования гуманитарных перевозок или особый порядок расчетов при замороженных активах.

Если же санкции сохранятся надолго, то двойной стандарт станет нормой: параллельные правовые режимы потребуют от юристов высокой квалификации в области коллизионного права и международного арбитража. Таким образом, страхование морских перевозок сегодня находится на стыке частного и публичного права. Юристам важно учитывать нормы КТМ РФ, регламенты ЕС, законы США (например, CAATSA³⁴), а также актуальную судебную и арбитражную практику.

Глубокий юридический анализ требуется при составлении каждого страхового договора и при урегулировании претензий, связанных с санкциями. Опыт последних лет выявил уязвимые места правовых механизмов, но одновременно показал их способность адаптироваться. Можно ожидать дальнейшую эволюцию страхового права – более тесного взаимодействия стран БРИКС и иных стран, а также постепенного формирования международного правового консенсуса в сфере морского страхования, основанного на балансе интересов всех участников морской торговли. Лишь на этой основе страхование сможет вновь в полной мере выполнять свою главную функцию – обеспечивать уверенность и защиту от рисков в мировой морской торговле, независимо от политических штормов и штилей. ■